Пятница, 20.10.2017, 22:54Главная | Регистрация | Вход

Меню сайта

Форма входа

Поиск

Календарь

«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика



            # # # # # #
              # # # # #

ЭМИЛИ БРОНТЕ, ПРИНЦЕССА ГОНДАЛА

Григорий Кружков / «НГ Ex libris», 04.10.2007
 

В издательстве Ивана Лимбаха готовится к выходу книга эссе и переводов Григория Кружкова «Пироскаф: Из английской поэзии XIX века». Предлагаем вам фрагмент этой книги, посвященный Эмили Бронте.
 


I

Из всех выдуманных стран от Утопии и Лилипутии до Хоббитании и Нарнии Гондал – одна из самых загадочных. Не сохранилось ни отчетов путешественников, побывавших там, ни исторических хроник. Все, что осталось, это разрозненные стихи – героические баллады, прощальные послания и горестные элегии – осколки мозаики, по которым почти невозможно восстановить связную картину, хотя такие попытки и предпринимались. Известно только, что Гондал – остров где-то в северной части Тихого океана, а Гаальдин, который короли Гондала стараются завоевать, – другой остров, лежащий далеко к югу.

Согласно одной из версий, история начинается с отплытия Александра Эльбе на Гаальдин во главе отряда «конквистадоров». Его жена Августа Альмеда («А. Дж. А.») влюбляется в его двоюродного брата Альфреда, одного из трех детей старого короля Гондала (двое других детей – Джеральд и Джеральдина). Подделав известие о гибели мужа, Августа выходит замуж за своего возлюбленного, но вскоре Эльбе возвращается. Она делает попытку отослать Альфреда из страны; но перед тем как уплыть, тот предательски убивает своего соперника. Августа раскаивается, она покидает свой дом, скитается в пустынных горах, где у нее рождается дочь Александра. В отчаянии и помрачении рассудка она оставляет дочь на произвол судьбы под снежной метелью; однако малютка тайно спасена ее служанкой Бланш.

Этот эпизод дает необходимый контекст для стихотворения «Прощание с Александрой». Мы не будем обременять память читателя продолжением довольно запутанного сюжета, реконструированного У.Д.Пейденом. Эти перипетии не обязательны для понимания тех стихотворных отрывков, которые даются ниже. Совершенно неважно, кто такой лорд Элдред и при каких обстоятельствах умерла принцесса Джеральдина. Главное в этих стихах другое – вересковые равнины, весной благоуханные от цветов, осенью и зимой – пронизанные ледяным неутихающим ветром, унылые холмы, уходящая жизнь, несбыточные надежды, серые плиты могил среди вересковых кустов?


II

В юго-западной части Йоркшира, неподалеку от Лидса, есть деревушка Ховарт. Здесь в двадцатых-тридцатых годах девятнадцатого века в пасторском доме на краю вересковых пустошей и волнообразных холмов жили сестры Шарлотта, Эмили и Анна Бронте со своим братом Брануэллом. Их мать умерла, отец-священник не стал жениться во второй раз; так что порядок в доме поддерживала спокойная и снисходительная тетя Лиз, которой помогала старая служанка Тэбби. Дети были развиты не по годам, одарены воображением и литературными способностями. Впоследствии сестры вошли в историю английской литературы как писательницы, особенно прославились Шарлотта и Эмили, первая – романом «Джейн Эйр», вторая – романом «Грозовой перевал» и стихами.

Были еще две сестры (старшие), Мэри и Элизабет; в десять лет они были посланы в школу-пансионат; через полгода их, безнадежно больных, привезли домой умирать. После этого отец спешно забрал из школы Шарлотту и Эмили и решил, что дети будут учиться дома. Таким образом, дети оказались отделены от общества своих сверстников, «замкнуты на себя»; это их еще больше сблизило. Они гуляли по вересковым холмам, резвились, читали, играли во всякие игры. Особенно им полюбились солдатики, подаренные отцом Брануэллу: несколько лет они придумывали всевозможные приключения для этого «юного войска».

Из игры в солдатиков развились более сложные сюжеты; сперва возникли Стеклянный город и страна Ангрия, потом появились королевство Гондал и остров Гаальдин. Со временем литературная команда раскололась надвое: Шарлотта и Брануэлл занялись историей Ангрии, Эмили и Анна углубились в события, происходящие в Гондале. Эмили было уже шестнадцать, а Анне четырнадцать, когда была сделала первая из сохранившихся записей об этой вымечтанной стране. Поразительно, что игра продолжалась еще целых десять лет с постоянно обновлявшимся интересом; Анна и Эмили писали обширные хроники Гондала, по-видимому, читая друг друга и координируя описываемые события. Из этой прозы не сохранилось практически ничего: лишь списки персонажей да две тетради Эмили, озаглавленные: «Гондальские стихотворения».

В 1844 году работа над хрониками прервалась: целый год Эмили была занята своим романом «Грозовой перевал»; едва закончив его, она записывает: «Гондал процветает по-прежнему. Я работаю над описанием Первых Войн». Но Анна считает, что их игра начала увядать: «Исправится ли дело в будущем?»

Увядала не только игра, но и жизнь. Эмили умерла от чахотки в декабре 1848 года, Анна – в мае следующего, 1849-го. Лишь Шарлотта Бронте пережила обеих сестер. Еще в 1845 году по ее инициативе был издан сборник стихов трех сестер (переряженных братьями) под названием «Стихи Каррера, Эллиса и Актона Белла». В 1850 году, уже после смерти Эмили и Анны, она издала книгу, где вместе с романами «Грозовой перевал» (Эмили Бронте) и «Агнесс Грей» (Анны Бронте) она поместила семь стихотворений Анны и семнадцать – Эмили. Практически все стихи при этом подверглись редактуре: Шарлотта сокращала длинные стихи, нередко дописывала от себя строфу-другую, ретушируя их в религиозно-нравственном духе. И, разумеется, любые ссылки на Гондал были тщательно вычищены.

Есть предположение, что Шарлотта могла уничтожить и гондальские хроники Анны и Эмили. С годами она делалась все набожнее и строже. Ее отношение к поэтической фантазии, по-видимому, было двойственным. С одной стороны, она признавала Божью искру в творчестве, но допускала, что есть и другой род воображения, происходящий от Отца Всякой Лжи – Дьявола. Шарлотту смущало двоемирие Эмили, привязанность к сотворенным кумирам детства. Эти сомнительные вещи не вписывались в тот идеальный миф о сестрах Бронте, к которому она уже приложила руку.

Унылое, беспросветное детство, отец – эгоист и деспот, безрадостная юность без любви, полная лишений и черного труда, самоотверженная преданность беспутному брату, ранняя трагическая смерть сперва Эмили, потом – Анны, и при всем при том ее, Шарлотты, роль как «ангела в доме» и нравственного примера – вот основные элементы этого мифа. Он был окончательно сформулирован в книге Элизабет Гаскелл «Шарлотта Бронте» (1860), написанной в основном по письмам и устным рассказам Шарлотты. Популярность этого мифа, подхваченного многочисленными компиляторами и составителями жизнеописаний замечательных женщин, сделалась такова, что затмила в глазах читателей сами произведения сестер Бронте.


 
 
III

Между тем далеко не все в этом мифе правда. Во-первых, Патрик Бронте вовсе не был «самым ничтожным, самолюбивым и претенциозным человеком, какого можно представить» (цитирую Мориса Метерлинка, писавшего, конечно, со слов биографов). Он был ирландец, рыжий ирландец из захолустья, выбившийся в люди благодаря своему таланту и упорству; в двадцать пять лет ему удалось поступить в Кембридж на благотворительную стипендию. Его настоящая фамилия была не то Пранти, не то Бранти, он подправил ее на французский лад (Brontё, со знаком ударения на последнем слоге). Можно думать, что своим буйным и необычным воображением сестры Бронте обязаны кельтским предкам – следственно, отцу. От него же, издавшего в свое время два сборника назидательных стихов, они унаследовали страсть к бумагомаранию. Мистер Бронте безусловно любил своих детей и уделял им столько внимания, сколько оставалось от его пасторских и общественных обязанностей.

Неправда, что жизнь детей Бронте была безрадостна и уныла. Конечно, ландшафт вересковых болот мог показаться постороннему диким и скучным, и никогда не стихавший ветер круглые сутки гудел, завывал и грохотал за стенами пасторского жилища. Но Эмили любила эти вересковые просторы и вечный ветер над ними. И атмосфера в доме была доброй, детей никто не притеснял, и они могли заниматься, кто чем хочет. Наоборот, их служанка Тэбби Эйкройд однажды была вынуждена искать убежища в доме своего племянника от чересчур расшалившейся оравы. Сохранилась ее записка: «Уильям! подойди к мистеру Бронте, эти дети кажись рехнулись, боюсь оставаться с ними в доме, приходи и забери меня отсюда». Но когда племянник дошел до пасторского дома, дети лишь весело расхохотались, радуясь, как здорово они подшутили над своей верной Тэбби.

Конечно, повзрослев и поумнев, они угомонились и сменили игры.

Вот свидетельство изнутри – памятная запись из «оловянной коробочки»; такие записи Эмили и Анна делали регулярно каждые четыре года:


Понедельник вечером

26 июня 1837

Четыре часа с небольшим Шарлотта шьет в комнате у тети Брануэлл читает ей Юджина Арама мы с Анной пишем в гостиной Анна – стихотворение начинающееся Был вечер светел, ярок был закат – я жизнь Августы Альмеды первый том четвертую страницу от конца чудесный немного прохладный немного облачный но солнечный день Тетя шьет в своей маленькой комнате папы дома нет Тэбби на кухне – императоры и императрицы Гондала и Гаальдина готовятся отплыть из Гаальдина в Гондал для подготовки к коронации которая состоится 12 июля Королева Виктория в этом месяце взошла на трон. Нортанджерленд на острове Монсис – Заморна в Эвершеме. Все ладно и складно надеюсь также будет и через четыре года когда Шарлотте исполнится 25 лет и 2 месяца – Брануэллу ровно 24 это день его рождения – а мне 22 года и 10 месяцев с хвостиком Анне почти 21 с половиной интересно где мы тогда будем и как и какая погода будем надеяться на лучшее

Эмили Джейн Бронте – Анна Бронте


Мысли вразброд и пунктуация через пень-колоду. То ли охота ребячиться, немного странная для восемнадцатилетней (с хвостиком) девицы, то ли литературный эксперимент, игра в поток наивного сознания. Ничто тут не предвещает мастера «Грозового перевала» (до его написания семь лет), но своеобразного эффекта – передачи легкого, дурашливого настроения, уюта, упоения двойной жизнью, где владыки Гондала существуют рядом с Тэбби, правящей на кухне, автор достигает.


IV

Теперь Ховарт, конечно, не тот. Пасторский дом сохранился, новая церковь стоит на месте старой, но кладбища, протянувшегося между ними, давно не существует. Вместо него и раскинувшихся за домом вересковых болот – бесконечные парковочные площадки, маневрирующие по ним машины и автобусы. Число туристов в Ховарте превосходит миллион человек в год, весь городок забит сувенирными лавочками, где чего только не продают – от «полотенец Бронте» с картинкой пасторского дома до «ликера Бронте» и «мыла Бронте» («с еле уловимым запахом вереска»). Есть даже кафе с названием «Бронтезавтрак».

Природа «бронтемании», имеющей лишь косвенное отношение к литературе, загадочна. Может быть, она связана с психологическим законом умножения (три писательницы в одной семье!), в соответствии с которым зрительский эффект усиливается, если на сцене кабаре танцует не одна девица, а целый кордебалет.

Может быть, тут работает какая-то мифологема трех сестер, знакомая нам по сказкам. В связи с этим хочу обратить внимание на параллель с пьесой А.П.Чехова «Три сестры»; расклад персонажей в ней тот же самый: три неприкаянные, страдающие сироты-сестрицы, старшая из которых доминирует и наставляет; любимый, но безвольный брат, когда-то подававший большие надежды (но Андрея губит мещанка-жена, а Брануэлла – пьянство и опиум).

Разумеется, в мифе Бронте есть и феминистский компонент: история необыкновенно одаренных сестер, оцененных посмертно, может читаться как обвинительный акт против патриархального устройства общества, угнетающего и убивающего женщин: даже свои стихи они вынуждены были издавать под мужскими псевдонимами!

V

Но нас интересует поэзия, стихи – а значит, прежде всего Эмили. В единственной рецензии на сборник «трех братьев» 1846 года критик «Атенеума» выделяет именно ее. Морис Метерлинк называет Эмили Бронте «несомненно гениальной женщиной». Его поражает лишенная внешних событий жизнь Эмили (по биографии Мэри Робинсон) – и тот внутренний огонь, которым пылает ее единственный роман «Грозовой перевал». Этот контраст подвигает автора «Сокровища смиренных» на несколько поистине вдохновенных страниц. В «Грозовом перевале», по его мнению, «больше страсти, приключений, огня и любви, чем это нужно было бы для того, чтобы оживить и умиротворить двадцать героических жизней, двадцать счастливых или несчастных судеб».

 
 
«С ней как будто ничего не происходило, – пишет Метерлинк об Эмили, – но разве она не испытала все более лично и более реально, чем обычные люди?.. У нее не было любви, она ни разу не слышала по дороге сладостно звучащих шагов возлюбленного – и тем не менее она, умершая девственницей на двадцать девятом году жизни, знала любовь, говорила о любви и до того проникла во все ее неизреченные тайны, что те, кто больше всех любил, от нее узнают слова, рядом с которыми все кажется случайным и бледным? Казалась бы, нужно прожить тридцать лет в самых пламенных цепях самых пламенных объятий, чтобы осмелиться показать с такой правдивостью? все противоречивые движения нежности, которая стремится ранить, жестокости, которая хотела бы давать счастье, блаженства, которое жаждет смерти, отчаяния, которое цепляется за жизнь, отвращения, которое горит желанием, желания, пьяного от отвращения, любви, полной ненависти, и ненависти, падающей под бременем любви».

Я вспоминаю свое ощущение от чтения «Грозового перевала». Темный колорит романа, жестокость одних персонажей и покорность других казались мне преувеличенными, почти непереносимыми.

Все осветилось, как вспышкой молнии, одной фразой Данте Габриеля Россетти: «Действие «Грозового перевала» происходит в аду, английские имена и названия – чистая фикция». Эти слова открыли мне символический, сверхреальный план романа. Вслед за Эмили Бронте, как вслед за Данте в «Божественной комедии», мы проходим ад и чистилище, – чтобы ощутить силу все претерпевающей души, чтоб осознать бессилие лжи, самой искусной и бесстыдной, перед безмолвной истиной, бессилие злобы, самой яростной и необузданной, перед любовью и тем счастьем, что в ней заключено.

Стихи Эмили Бронте, в отличие от романа, писались для себя – самое большее для близких, родственных глаз. Великими стихами их вряд ли кто-то назовет. Они просты, как дыхание, и пунктирны, как дыхание – или как фразы, которыми обмениваются люди, понимающие друг друга с полуслова. Это – лирика, хотя и особого рода. Августа, Джеральдина и Джулиус – придуманные; но коноплянка в вереске, холодный упругий ветер и кузнечик, стрекочущий на могиле, – самые настоящие. И голос автора, оживляет ли он куклу на пальцах или прячет ее за спину, тот же самый – унылый, страстный, узывный.


ИЗ «ГОНДАЛЬСКИХ СТИХОТВОРЕНИЙ»


Плач лорда Элдреда по Джеральдине


Шныряет суслик меж камней
И толстый шмель жужжит,
Где тело госпожи моей
Под вереском лежит.

Над ней вьюрки в гнезде галдят,
И льется свет небес;
Но тот любви печальный
взгляд
С лица земли исчез.

А те, кого тот взгляд ласкал
Сквозь мрак последних мук, –
Их нет средь этих диких скал,
Безлюдно все вокруг.

О, как они клялись, шепча
Над прахом дорогим,
Что в жизни светлого луча
Вовек не видеть им!

Увы! мир снова их сманил
Игрой своих сует,
Но знайте: и жильцы могил
Подвластны ходу лет.

Ей, мертвой, ныне все равно,
Кто плачет, кто скорбит;
А кто забыл ее давно –
Тот сам давно забыт.

Шуми же, ветр вечеровой,
И дождик, слезы лей –
Пусть не нарушит звук иной
Сон госпожи моей.


Горный колокольчик
Песня Джеральдины

Друг мой тайный, друг живой,
Покачай мне головой!
Мил ты мне среди полей,
На горах еще милей.

Помню, так же он сиял
Предо мной на утре лет;
Помню, так же он увял,
Как увянет всякий цвет.

Друг мой! Голову склоня,
Чем-нибудь утешь меня.

И цветок шепнул мне так:
Страшен хлад и зимний мрак,
Но средь летнего тепла
Даже смерть не тяжела.

Рад я мирно отцвести –
Друг мой милый, не грусти.
В краткой жизни горя нет,
Вся печаль – наследье лет.


Отрывок

– О, не задерживай, пусти!
Мой конь измучился в пути.
Но все же должен, должен он
Преодолеть последний склон
И грудью ринуться в поток,
Что на его дороге лег;
Издалека я слышу рёв
Бурлящих пеной бурунов.

Так всадник деве говорил;
Но девушка, как смерть, бледна,
Вцепилась в повод что есть сил
И не пускала скакуна.


Прощание с Александрой

В июле я гуляла здесь,
Казался раем тихий дол:
Он солнцем золотился весь
И вереском лиловым цвел.

Как серафимы в синеве,
Скользили плавно облака,
И колокольчики в траве
Звенели мне издалека.

И были звуки так нежны,
Так неземны их голоса,
Что слезы сладкие, как сны,
Навертывались на глаза.

Я здесь бродила бы весь день –
Одна, не замечая, как
Лучи заката никнут в тень,
Прощальный подавая знак.

Так вот когда бы я могла
Малютку положить на мох
С надеждою, что ночь тепла
И что хранит младенца Бог!

А ныне в небе – ни огня,
Лишь мутная клубится мгла:
Сугробы – колыбель твоя
И нянька – хриплая пурга.

Средь неоглядности болот
Никто не слышит – не зови;
И ангел Божий не спасет
Тебя, дитя моей любви.

В грудь спящую ползет озноб,
Она уже под снегом вся,
И медленно растет сугроб,
Твою постельку занося.

Метель от гор летит, свистя,
Все злее, холоднее ночь?
Прости, злосчастное дитя,
Мне видеть смерть твою
невмочь!






Источники:
 
 
 
(Орфография источников сохранена)
© Митрофанова Екатерина Борисовна, 2009 |